Пластиковые окна в кризис

Хоть мы вчера и смотрели зимние мультфильмы, это не помогло
Снега не дают

Но всё равно - всех с окончанием ноября. Мы выжили

Бред молодых авторов уже не удивляет. Волошинский экстаз цвета детской неожиданности - это даже не фотография наркотического бреда, как вроде бы должно быть по смыслу, а самое что ни на есть кричащее безволие автора, у которого не хватает фантазии на игру воображения и который полтора часа силится укусить себя за локоть. Непонятно, как человек, который сам косил от армии в психушке (собственно, Волошин), мог удовлетвориться таким смехотворно искусственным результатом?

Как ни относись к лентам Лунгина, он интересный собеседник, внимательный, умеет расположить трезвыми рассуждениями, без нажима. Лунгин напоминает мне героя Калягина из «Рабы любви» - такой толстячок себе на уме, доброжелательный в общении, ничуть не глупый, но смирно делающий свое дело. Он не множит пустых претензий, не критикует, на что шумный Быков не мог не откликнуться:

«У меня, понимаете, какое есть ощущение - то ли вы хотите со всеми с ними сохранить хорошие отношения, то ли вы избыточно добры? Я не могу ничего сказать о Мизгиреве, здесь я недостаточно смотрел, не видел последнюю картину (...) Я посмотрел «Сумасшедшую помощь», и, по-моему, это плохая картина, сильно хватающая в патологию, хотя задуманная замечательно, и сам делавший ее человек очень талантливый. Это показушное кино, чрезвычайно, неживое! Также мне кажется, что Гай Германика – замечательный человек, и у девочки замечательная картина, но я не совсем вижу там будущее, и не знаю, куда она пойдет дальше. И уж, конечно, совсем я не чувствую восторга от Хомерики, потому что - вот неужели вы видели «Сказку про темноту», и можете сказать, что вам понравилась эта картина?»

Постановочная ода «Коммерсанту» оставила грустное впечатление. 100-летие газеты, отпразднованное вниманием ведущего глянцевого летописца претендовало попасть в ряд исторических событий, как мы привыкли. Но в претенциозном контексте Парфенова образ творческого лихача и героя наших дней отступает перед образом хама, который «Коммерсант» воплощает с той же мерой убедительности, что и другие продуктивные образы времени. Оказалось, что кроме воспоминаний о судебных тяжбах и цитирования ядреных заголовков, рассказывать Парфенову больше не о чем. Эта профессиональная планка, на которую в обычной жизни мы смотрим снизу вверх, оказывается прибежищем шустрой и эгоцентричной мелочи, чья корпоративная свара не несет ни открытий, ни достижений. Один жесткий вывод влечет другой, еще более жесткий. По сравнению с «Коммерсантом» вся прочая пресса и вовсе ноль, потенциальная база рекрутов для одного издания. Но именно поэтому образ коммерсантовского обозревателя предполагает судить о лице отрасли. И вне программной объективности сверхсамоуверенных колумнистов обнаруживается, что журналисты есть самые неприятные люди на свете.